НАДЕЖДА

Надежда, надежда,
мой комплекс дурной, заводной,
всё теплишься между
рулём и трубой выхлопной.

             Чего-то я в жизни не понял,
             но твой заполошный мираж
             колеблется зыбко на фоне
             сплошных заморочек и лаж.

И гордо, и гордо
звенит моя песня, звенит,
по горло, по горло
в соплях и заботах земных –

             в трамвайно-троллейбусной давке,
             под дождиком мелко дрожа,
             и в парке культуры на лавке,
             входящая в образ бомжа.

Но в полдень, но в полночь,
но утром во время бритья
я помню, я помню,
что я – это всё-таки я,

             очкастый, глухой, конопатый,
             стремглав набирающий вес,
             с не самой высокой зарплатой,
             поскольку всё «временно без...».

В любую эпоху,
под гимна любые слова,
мне плохо, мне плохо,
живая болит голова.

             Но это – лишь повод побриться,
             влюбиться, пробиться лучом,
             и счастья отпетая птица
             мне каркнет незнамо о чём.

Мне плохо, но утром
я вспомню ту песню –
«Надежда»!

24 января 2002

РИСУНОК

Кириллу Чернову

Это моя лодочка,
мартовская вода.
Сяду в свою лодочку
и поплыву туда,
где за стволами чёрными
брезжит туманный свет,
где и заснёт чёлн мой:
дальше пути нет.

Нет,
всё-таки есть один –
с птицей, что на груди,
что на моей груди
зимовала, –
вверх!
Видишь, плывёт река
паром под облака,
будто бы ей земли
мало...

Это моя дудочка,
мартовский звук глухой.
Снимет опять дудочка
боль мою, как рукой.
Снова порядок вроде
здесь, на кораблике, –
и улетит мелодия
в лето, к другой реке.

Там
солнце над головой.
Носятся над травой
звонкие голоса
человечков.
К ним
дудочки звук слетит.
Это конец пути.
Эхо его уйдёт
в вечность...

                На первой проталине вешней
                в неровной предутренней тьме
                проснись, сумасшедший подснежник,
                и встань, и звони по зиме.
                Ты ранний – и как бы некстати.
                Ты странен – и, значит, один.
                Держись, мой случайный солдатик, –
                твой полдень пока впереди...

Это моя комната.
Белый туман – стена.
Ночью любой тёмной
рамка на ней видна.
Дремлет моя лодочка
в рамочке на стене.
В полночь, моя лодочка,
ты подплывёшь ко мне...

4–6 марта 2004

Борису Валерштейну

Пора в дорогу, старина, «подъём» пропет! Ведь ты же сам мечтал услышать, старина, как на заре стучатся волны в парапет и чуть звенит бакштаг, как первая струна. Дожди размоют отпечатки наших кед, загородит дорогу горная стена, но мы дойдём – и грянут волны в парапет, и зазвенит бакштаг, как первая струна.
Послушай, парень, ты берёшь ненужный груз: ты слишком долго с ней прощался у дверей. Чужими делает друзей слепая грусть, и повернуть обратно хочется скорей. Пойми, старик, ты безразличен ей давно. Пойми, старик, она прощалась не с тобой. Пойми, старик, ей абсолютно всё равно – что шум приёмника, что утренний прибой.
А если трудно разом всё перечеркнуть, давай разделим пополам твою печаль. И я когда-то в первый раз пускался в путь, и всё прощался, и не мог сказать «прощай». Ну что ж, пойдём, уже кончается рассвет, и ты же сам мечтал услышать, старина, как на заре стучатся волны в парапет и чуть звенит бакштаг, как первая струна!

8 марта 1969

СТЕПЬ

Борису Валерштейну

Рябая степь по обе стороны, на полустанках вьюги вой, вагон озябший и издёрганный: «Ско-рей до-мой, ско-рей домой...»
Полнеба тучами испачкано, фонарик тлеет на хвосте, а за последней водокачкою – глухая степь, немая степь.
И хочешь – плачь, а хочешь – радуйся, но не ищи, по чьей вине нет ни огня тебе, ни адреса – закат в окне, закат в окне.
Но через ночь чужую, чёрную седою прядкой колеи четыре ниточки продёрнуты, и две из них сейчас твои!..

10 ноября 1969 – июль 1972

МАЛОСТЬ ЗАПОЗДАЛАЯ КАНТАТА НА ОТЪЕЗД ВОЗЛЮБЛЕННОГО БРАТА

Борису Валерштейну

В Анапе не ждут.
Из Одессы прут. 
В войну играет Пицунда.
Батуми, задом поворотясь, смакует кофе глясе. 
Кто смел – околачивает грейпфрут на траверзе Трапезунда, а кто не успел – разевает пасть на траверзе Туапсе. 

Когда ни горбушки и ни гроша – куда деваться повстанцу, пригнать свой некогда грузный корабль, что ныне лишь – грозный скелет?
И рвётся измотанная душа в весёлый город Констанцу, где нет Привоза, где нет ни шиша, но – опера и балет.
Там правят беспечный свой карнавал весомо, грубо и зримо, средь плеска фетяски и цоканья пуль стремясь забыться скорей, сто тысяч
импортных  молдаван – прямых наследников Рима – под старый рояль, чей облупленный руль нестарый крутит еврей.
Сквозь дым фиесты ты гонишь рояль вдоль блеска её и треска, и тешит душу штанов белизна, и тугриков до хрена. Но, время по капле
украдкой кроя, ты жмёшь из Бизе в Энеску, чтоб где-то в антракте на пять минут приткнуться у Щедрина.
Сличая, что у кого болит, чьи боле суставы ржавы, мы заключаем, что нам везёт – не так всё мрачно пока, хоть я – ветеран, а ты – инвалид
распада гнилой  державы, за что сподобились высшей из льгот – воли валять дурака!
Но вот, проскакивая Мендельсон, сворачивая в Пуччини, ты видишь: то, что ты там – рулевой, ещё не факт, что – жилец. И если всё ж на судьбу
не зол, то разве по той причине, что есть и награды для нас с тобой –  
Сазанка 
да Ингулец.

Как редкие зубы, торчат огни.
Ночная память безлюдна.
Затих на обочине автотурист, вздремнувший накоротке.
В итоге – болтаемся мы одни
меж Керчью и Трапезундом,

без жён,
без комплексов,
налегке.

На спичечном коробке.

1993