СКАЗКА С ХОРОШИМ КОНЦОМ

Елене Чебан

А эти домишки когда-то росли на горе,
но, к морю сходя,
            вдруг однажды навеки застыли.
Лет двести так славно –
            под утро ни ветра, ни пыли,
ни злобы, ни зависти.
            Жалко, что лишь на заре.

И утренней лошадью
            в город въезжал Аполлон,
и лошадь плясала,
            а в городе жизнь воскресала.
С оси колесницы топлёное капало сало,
пригретое щедрым не в меру
            хозяйским теплом.

И дружно дворняги
            вывешивали языки –
не злые, а мокрые
            узкие флаги собачьи,
и, прячась в тени,
            за кобылой бежали,
                                   тем паче,
что больше и некуда было
                                   бежать от тоски.

Нет, было куда –
            той тропинкой, что шла сквозь леса,
вилась по ручью,
            с каждым шагом другая, но та же.
И девочка грустно
            кораблик несла на продажу,
но кто-то уже заприметил его паруса!

27 января 1977

УЗОРЫ НА СТЕКЛЕ

И. Л.

Стрелки двигаться устали,
                        дальше тронутся не скоро.
Паутинка разговора
                        промеж пальцев протекла.
На стекле воспоминаний
                        появляются узоры:
на замёрзшей фотокарточке
                        распятие тепла.

Вспыхнул папоротник белый –
                        замороженное пламя,
елью вымахал и замер
                        столб высокого огня.
За ветвями да стволами,
                        как за днями да делами,
бесконечно, терпеливо
                        дожидаешься меня.

Дожидаешься, а время
                        в ледяных застыло гранях.
Дожидаешься в сплетенье
                        дней, в смятении ветвей...
Словно светлый и блаженный
                        музицирующий странник,
отыщу тебя, шагая
                        за мелодией своей.

Эта песенка простая –
                        появилась, нарастает,
на конце хрустальной флейты
                        мыльный шар её несу.
Кроме музыки – ни вздоха:
                        вдруг вздохну, а ты растаешь!
Что один я буду делать
                        в этом каменном лесу?

21 сентября 1977

КОРАБЛИК

Б. Ш.

Уходит, уходит Кораблик
в далёкий, неведомый путь,
дела оставляя... Но разве
нельзя раз в году отдохнуть?

От берега Дури и Спеси,
от берега Душных Ночей
уйдёт он надолго – на месяц,
весёлый, свободный, ничей!

             В заросшей протоке
             сквозь сети растений
             на призрачно брезжущий свет
             пробьётся с трудом и, растерян,
             спохватится вдруг, что берега нет...

Но что же он медлит, Кораблик?
Рассвет отражает вода.
Уже и отчалить пора бы.
Отчалить... А дальше – куда?

5 августа 1978

ТРАВА

Клубу самодеятельной
песни «Радуга»
(г. Йошкар-Ола)

Самолёт у земли
пробивает облака.
Вот и славненько, – думаю, – сели!
А бетонную твердь
обступает по бокам
молодая весёлая зелень.

            Ну, трава и трава,
            отчего же на уме
            вроде праздник, а вроде бы – смута?
            Так ведь, братцы, октябрь,
            дело катится к зиме,
            а она вдруг взошла почему-то!

Кто-то срочно отцвёл,
кто-то временно исчез,
а кого-то кому-то скормили.
Нынче, братцы, октябрь,
и, по логике вещей,
правит осень в подоблачном мире.

            У неё свой сезон,
            у неё свои права –
            и ползёт серых дней вереница.
            Только эта трава,
            сумасшедшая трава,
            не торопится ей подчиниться.

Что за чёрт! Что за сорт?
Кто там главный по траве?
Кто позволил? Где пропуск? Чья виза?
Шум растёт, а росток
всё упрямей лезет вверх,
будто снегу грядущему вызов.

            Точно жмурится он
            в чьём-то сказочном тепле
            и надежды несмелые будит:
            мол, понятно – природа,
            законы и т.п.,
            только, может, зимы да не будет?

24 октября 1981

ПО АСТРАХАНСКОЙ

Быль ушла, осталась сказка –
хмурым днём, удачным в меру,
я иду по Астраханской
вдоль ограды универа.
Курс второй, а может, третий.
Никуда спешить не надо.
Октября недобрый ветер
с ног сбивает листопадом...

Но в своей броне-болонье,
сам себе доска почёта –
что к труду, что к обороне,
что с попойки, что с зачёта,
но – зажав тоску по чуду:
мне ж не выгрести иначе,
ведь расти уже не буду,
а жалеть ещё не начал...

             Стоп, не надо суетиться:
             всё ведь не было так просто.
             Переврётся – не простится.
             Возвратимся к перекрёстку.
             Третий курс, осенний полдень...
             Впопыхах ломая стержень,
             пишем, пишем всё, что помним,
             ничего в уме не держим...

Дребезг стёкол, грохот жести,
жёлто-красный, деревянный,
без ремонта лет по двести,
вправо-влево, точно пьяный,
меж тюрьмой и маслобойкой,
мимо чахнущего сквера...
Что там дальше, птица-тройка?
Ах, ограда универа!

Повторяем без запинок
(в жизни нет пути иного):
это – цирк и Крытый рынок,
это – площадь у Сенного,
вон – скелет глушилки-мачты,
вязь кладбищенской ограды,
вот – кольцо на Третьей Дачной,
кружку пива – и обратно.

             Стоп, при чём тут кружка пива?
             На шестом году – ты спятил?
             Всё нормально: день тоскливый,
             а отца поймал приятель.
             С этим счастьем не ужиться.
             За штаны его подёргай:
             – Брось трепаться с сослуживцем,
             вон ползёт его «пятёрка».

Шелест пойманной подсказки,
три задачки, два примера –
и бегом по Астраханской,
вдоль ограды универа.
На троллейбусных запятках,
на гремящем самокате,
по асфальту, по брусчатке –
вниз, насколько духу хватит.

Там пол-улицы разрыто:
ЖЭК меняет водопровод.
То, что физия разбита,
для тоски ещё не повод.
Пусть в крови, в нелепой позе,
но зажав тоску по чуду…
А на Бабушкином взвозе
томно топчутся верблюды.

             Стоп, оттырили – и баста!
             Стоп, курить тебе не рано?
             Стоп, ну кто так вяжет галстук!
             Стоп, прощайте, Марь Иванна!
             Стоп, опять припёрся поздно?
             Поцелуй – ещё награда,
             Третий курс, осенний полдень,
             Никуда спешить не надо.

Дом на Вольскую фасадом –
серой глыбою над бездной.
Никуда спешить не надо –
ты приплыл, дружок любезный!
С этим счастьем не ужиться.
Видишь, как налётом серым
тень заботливо ложится
на ограду универа?

И уже не слышно сотни,
и уже не видно тыщи,
серый смерч сложил и отнял –
никаких следов не сыщешь.
Но жива тоска по чуду,
в жилы жалость лупит хлёстко.
Слава богу, цел рассудок,
возвратимся к перекрёстку.

             Стоп, не надо обольщаться –
             нет чудес за гранью детства.
             Пять минут, чтоб попрощаться,
             полчаса, чтоб оглядеться.
             День под вечер, путь далече,
             хлеб – надежда, посох – вера.
             Ты сожми рукой покрепче
             прут ограды универа

             и – вперёд по Астраханской,
             и – вперёд по Астраханской...

Март – 25 ноября 1997

* * *

Выпивал у матери обе груди,
а меня отпихивал пяткой вонючей.
Что вы мне кричали – мол, жизнь впереди,
не психуй, стрясётся счастливый твой случай!

             Он задачки списывать мне не давал,
             мой табак курил до отсутствия пульса,
             баб моих на мой же таскал сеновал,
             а меня всё пяткой, а вы – «не волнуйся!».

Скот его посевы мои потравил,
шушера мои векселя поскупала.
– Господи, – молю, – справедливость яви!
Не явил: сигналов, мол, не поступало.–

             Всем всего хватает во вверенном мне... –
             разорялся фраер,  припухший на туче. –
             Шустрый пусть хватает. Ты тоже вполне
             можешь. Мозжечок рефлексией не мучай.

Все конфеты с ёлки, билеты в партер,
мягкие места в мотоцикле с коляской –
всё ему находки. Мне ж, кроме потерь,
шёпот ваш лукавый: «Добей его... лаской».

             Так оно и шло до последнего дня,
             часа избавленья... Но, противу правил,
             мчатся ваши бочки, и всё на меня.
             – Каин, сука-Каин, где братец твой Авель?

19 сентября 1998

* * *

И. Л.

Слышу, кричат:
– Счастье в руки летит,
                        лови его!
Поймала...
Счастье как счастье,
ничего особенного.

Анна Ланцберг

Разменяно счастье на деньги,
загружена в трюм колбаса,
и вновь я к облупленной стенке
швартуюсь, дугу описав.

             Волна табуретку качает,
             спокойствие кажется сном,
             и носится чайка над чаем,
             над пивом и красным вином.

Теперь и расслабиться можно:
Границы всему – на замке,
и высшие функции мозга
бурлят на плите в казанке.

             И ты, моя муза и фея,
             фемида, планида моя,
             уходишь в объятья Морфея
             в процессе починки белья.

Да, неуправляемым телом
буравя вселенскую мглу,
я – бомж с ноутбуком, но в целом
в твоём я прописан углу.

             Ты верь – я вернусь отовсюду,
             естественно, не навсегда,
             пока ещё бьётся посуда
             и в кране бывает вода.

             Ты верь – я вернусь отовсюду,
             конечно же, не навсегда,
             пока ещё бьётся посуда
             и в кране бывает вода.

24 февраля 1999

МОЙ НОУТБУК

Мой ноутбук «Compaq XT»,
пожертвованный фирмой «Феникс»,
весом, как пресловутый Феликс,
и тормоз – господи, прости!

              Он запакует мне в ARJ
              семнадцать килобайт в минуту,
              а я – я счастлив почему-то,
              чудак над пропастью во ржи.

Я вызываю «Лексикон»,
и на экране CGAшном
мы пишем, мы как звери пашем,
бредя за плугом босиком.

              Но борозду за бороздой
              чертя на лбу научной мысли,
              мы с ним ни разу не зависли
              в бодяге этой непростой.

Полистироловый дружок,
кошмар на кремневой основе –
он не ловил меня на слове,
зато и я его не сжёг.

              Нам всем по 220 вольт.
              Мы все – исчадья фирмы «Феникс».
              Но нам не всё ещё до фени,
              таков наш жребий роковой.

В харде скрежещут силы тренья,
но с чувством удовлетворенья
топчу на нём сие творенье,
качая буйной головой.

26 февраля – 3 марта 1999