МАЛОСТЬ ЗАПОЗДАЛАЯ КАНТАТА НА ОТЪЕЗД ВОЗЛЮБЛЕННОГО БРАТА

Борису Валерштейну

В Анапе не ждут.
Из Одессы прут. 
В войну играет Пицунда.
Батуми, задом поворотясь, смакует кофе глясе. 
Кто смел – околачивает грейпфрут на траверзе Трапезунда, а кто не успел – разевает пасть на траверзе Туапсе. 

Когда ни горбушки и ни гроша – куда деваться повстанцу, пригнать свой некогда грузный корабль, что ныне лишь – грозный скелет?
И рвётся измотанная душа в весёлый город Констанцу, где нет Привоза, где нет ни шиша, но – опера и балет.
Там правят беспечный свой карнавал весомо, грубо и зримо, средь плеска фетяски и цоканья пуль стремясь забыться скорей, сто тысяч
импортных  молдаван – прямых наследников Рима – под старый рояль, чей облупленный руль нестарый крутит еврей.
Сквозь дым фиесты ты гонишь рояль вдоль блеска её и треска, и тешит душу штанов белизна, и тугриков до хрена. Но, время по капле
украдкой кроя, ты жмёшь из Бизе в Энеску, чтоб где-то в антракте на пять минут приткнуться у Щедрина.
Сличая, что у кого болит, чьи боле суставы ржавы, мы заключаем, что нам везёт – не так всё мрачно пока, хоть я – ветеран, а ты – инвалид
распада гнилой  державы, за что сподобились высшей из льгот – воли валять дурака!
Но вот, проскакивая Мендельсон, сворачивая в Пуччини, ты видишь: то, что ты там – рулевой, ещё не факт, что – жилец. И если всё ж на судьбу
не зол, то разве по той причине, что есть и награды для нас с тобой –  
Сазанка 
да Ингулец.

Как редкие зубы, торчат огни.
Ночная память безлюдна.
Затих на обочине автотурист, вздремнувший накоротке.
В итоге – болтаемся мы одни
меж Керчью и Трапезундом,

без жён,
без комплексов,
налегке.

На спичечном коробке.

1993